После выхода 13 февраля публикации «Пока мы бежали, самолёт уже полностью охватило огнём», в которой мы опубликовали воспоминания участника этих событий полковника в отставке Анатолия Прохоренко, мы наконец-то получили обратную связь от пожарных, которые тушили загоревшиеся самолёты.
Сразу оговоримся, мы нигде не писали «пожарных не было», и Анатолий Прохоренко тоже так не говорил, а говорил «я не помню». Ещё раз надо пояснить, что даже непосредственные участники событий порой с трудом вспоминают подробности и часто путаются во времени и последовательности — так устроены восприятие людей и их память.
Вот что вспоминает об этой катастрофе Сергей Зубарев, который в 1992 году работал в СПАСОП (служба противопожарного и аварийно-спасательного обеспечения полётов).
Ему было 32 года, в тот день, когда произошёл пожар, он был на дежурстве и участвовал в тушении самолётов.
Рассказ Сергея Зубарева:
Время по минутам я не помню, конечно. Но тревогу я подал, когда вспыхнул бензовоз, а это было первое, что загорелось. Нажал тревожную кнопку, которая находится на наблюдательном пункте, и побежал вниз. Бежал и орал: «Тревога!» Надо пояснить, что дежурство в наблюдательном пункте для пожарных — постоянное, по два часа, дежурный наблюдает визуально и кроме того слушает самолёты на круге и их переговоры с диспетчером. Это вроде как дневальный в армии. Мы выехали, сразу начали тушить. Когда у заправщиков вырвало этот рукав, их облило керосином, естественно, они убежали. Помню, что мимо ехала машина с бортпитанием, впрочем, я могу уже напутать назначение машины, из неё выскочил человек, запрыгнул за руль горящего бензовоза и погнал его. И не успел выпрыгнуть. Не знаю, КрАЗ он есть КрАЗ — направил бы его за полосу и выпрыгнул, и пусть бы он ехал. Но он не успел. Его взрывом выбросило через лобовое стекло. Рассказывали, что охрана аэропорта бежала за ним, чтобы накрыть чем-то, одеялом каким-то, он горел. Это рассказывали, сам я не видел этого, я занимался тушением.
Сначала мы дали пену на один из бензовозов — пена не долетает, ближе подъехать нельзя, жарко. На лафете (установка для тушения, которая находится сверху пожарной машины и напоминает небольшое арторудие — прим. ред.) у меня человек стоит, топает ногами, жарко ему. Я отъезжаю, и в это время первый самолёт взрывается, и потекло топливо под второй самолёт. Мы начали пеной огонь отсекать, чтобы отбить у него второй самолёт, но топливо течёт. Я хотел просто самолёт пожарной машиной ударить, ну а что ещё сделать? — оттолкнуть его назад, а он на колодках стоит. Первый-то самолёт сгорел, как… это похоже на то, как целлофановый пакет в костёр кидаешь, он сразу морщится и горит. И здесь так же. Взрыв — и шасси полетели в разные стороны. Пена у нас была. Многие решили, что пены не было, а мы тушили водой потому, что пена к тому времени спала уже. Но пена просто не долетала. Парень, который на лафете стоял, Коля Жвакин, руки обжег там, где перчатки не доставали, жар был такой, что подфарники у меня на КамАЗе подплавились. Этот автомобиль, кстати, списали недавно, а я его накануне катастрофы новенький из Читы пригнал. На территории порта сейчас стоит другой «Ураган», который мы после этого случая получили, а тот, что был, списали. Я на дозаправку пеной заезжал ещё. «Урал» у нас ещё был, но водителя не было на эту машину, не помню сейчас, по какой причине, но был такой вохровец Габидулин — дедушка уже, вот он выгнал этот «Урал» к водоёму пожарному на территории порта для заправки, и мы с него заправлялись. Потом из города подъехали машины.
Мы потом, уже после пожара, долго объяснения давали сотрудникам КГБ из Москвы. Нас спрашивали, почему мы не занимались эвакуацией, что якобы какой-то стюард говорил, что он самолёт сам тушил из огнетушителя. Я говорю этому товарищу: «Давай я сорок литров керосина разолью и подожгу. Сможешь ты к огню подойти с огнетушителем? А там керосина было тонны». И меня перестали спрашивать.
Боковая стойка шасси взрывом отлетела на двести метров в сторону АТБ, кабина на здание вокзала приземлилась — это чтобы понимать, какой силы был пожар и взрывы. Не сгорели только хвосты. Ещё не сгорели — странно очень, мистика какая-то – траурные ленты, которые на похоронные венки вяжут, и почему-то презервативы — несколько коробок кто-то вёз.
Никаких запретов на разглашение информации у нас не было. Страшно на этом пожаре тоже не было. Ну, был такой подсознательный страх. Я помню, что у меня ум не боялся, а ногу колотило подсознательно.
Константин ГРАЧЁВ,
фото Валерия Павлова
Важное примечание! Мы описываем события 1992 года. Это было очень сложное для России время. Развал и жуткий беспорядок были практически в каждой сфере и отрасли. И мы уверяем вас в том, что эта история, конечно же, не имеет ничего общего с сегодняшним положением дел в аэропорту Братска и с трудовой дисциплиной на этом предприятии. Пожалуйста, имейте это в виду.
